![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
Понятно, что относительно первой части повествования вряд ли нужно что добавлять. Чувства - чувствами, а кто хочет попробовать – нужно по крайней мере наличие моря, ну или еще какого водоема (затопленные штольни вряд ли сгодятся: глубина там может и есть, но поэзии никакой…)
Хорошо бы еще маску с ластами.
И опытного спутника.
Но это уже – путь в профи.
А если ничего этого нет - можно все почувствовать даже сидя на берегу.
То есть я что хочу сказать – исходите из ваших возможностей и не расстраивайтесь, если они ограничены.
Позвольте себе пофантазировать!
Иначе что бы стало с людьми, разучись они мечтать!
Вторая же часть дневника, однако, сильно личная, ( Read more... )
Я лежу на спине и смотрю на солнце через голубую толщу воды.
Подо мной плоское песчаное дно светло-желтого цвета, по нему разбросаны кораллы в форме деревьев, и весь этот пейзаж напоминает зимний парк. Мне невероятно хорошо от красоты вокруг, от подводной тишины и монументального спокойствия, я чувствую себя частью этого мира, этаким морским животным, блаженно наблюдающим за окружающим покоем, без страха быть проглоченным кем-нибудь, но и без желания кем-нибудь поживиться. Спешить мне некуда, все дела сделаны, и я, наверное, могу лежать так вечно, потому что этот мир - трехмерный и в нем отсутствует четвертое измерение. Здесь нет времени.
Ко мне приближается инструктор Ира, зависает надо мной и, покачивая правой ладонью, спрашивает, все ли в порядке. Придется ей отвечать, а то еще подумает чего и начнет меня спасать. Провожу рукой поперек горла, чтобы передать избыток чувств, переполняющий меня. И тут же понимаю, что этот жест похож на сигнал "у меня кончился воздух". Ну все, теперь точно начнет спасать. Но странно, она все понимает и оставляет меня в покое, видимо, выражение глаз и через маску передает мое состояние. И я продолжаю блаженствовать, равномерно дыша и расходуя воздух из баллона.
Этот эпизод из моей до-фридайверской жизни почему-то вдруг вспомнился мне в ощущениях, и стало мне ясно, что это может стать следующей целью - достичь такого же состояния, но только не имея возможности дышать. Да и правда, ведь глубину я уже освоил: те 30 - 40 метров, которых я достигаю в каждое свое свидание с морем, могут со временем превратиться в 40 - 50, но качественно ничего нового мне не добавят.
А вот две - три минуты блаженства лежа на дне без сомнения могут обогатить жизнь новыми красками!
И как же это хорошо, что так роскошно устроен этот мир, в котором перед нами открывается столько возможностей, и только мы сами ограничиваем себя в том, что мы делаем, как любим, к чему стремимся!
А жизнь - это бесконечное чередование многообещающих начал, как если бы зритель в темном кинозале видел бы только первые кадры увлекательных сюжетов, каждый из которых мог бы стать по его выбору полноформатным фильмом!
Да, я люблю этот щедрый мир, дарящий нам такое богатство красок и такую полноту чувств!
Я счастлив ощущать всем своим существом ту безграничную любовь, которую Дружественная Вселенная изливает на нас!
И я хочу еще и еще раз проживать всем своим сердцем новые эпизоды, принимая от жизни все!
Потому что то, что мы называем концом - это только кажущееся завершение событий. На самом деле конец - это осознавание опыта, который с этого момента становится частью нас самих.
И поэтому конца - нет!
А есть продолжение, и оно бесконечно, как бесконечна сама жизнь.
В душе под струей воды стоял отец Адама и чертыхался:
- Вот дурак, ну! Представь себе - оставил мои ключи в Сашиной машине , а тот уехал в Тель-Авив! Все! Пускай сам теперь выпутывается! Не буду ничего делать! Пусть сам ему звонит и возвращает с пол-дороги!
Маятник, сбитый с курса, раскачивался, меняя траекторию, цепляя по пути смежные области, вовлекая людей в несвойственную им деятельность.
Мне захотелось закрыть глаза, чтобы не видеть скамейки с мокрыми костюмами и ластами, полоску моря за пляжными зонтиками, знакомые и незнакомые лица. Захотелось просто исчезнуть. Но... надо было доиграть роль до конца. Я начал собирать вещи.
Зазвонил мобильник, это был Саша, он в спешке попросил Адама. Тот выслушал, передал трубку дальше: папа, это тебя - и отошел на безопасное расстояние. Тот ответил, помолчал, сведя глаза вправо-вверх, и вскрикнул: -Груфит?
Рука с трубкой безвольно опустилась и он стал молча изучать меня.
- Если ты хочешь мне что-то сказать, то воспользуйся словами - произнес наконец я.
- Он смог передать ключи людям, которые едут в Груфит, это километров 50 от Эйлата, вся надежда на тебя.
Я посмотрел на Адама. Его отвлеченное лицо не выражало причастности, глаза были закрыты очками.
Машина неслась по прямому шоссе, удаляясь от Эйлата. Го-о-винда джайя, джайя, Гопала джайя, джайя - лилось из динамиков.
С обеих сторон дорога была окружена горами: слева, на нашей стороне, горы были преимущественно черными, на иорданской же - желто-красными. Этой долиной я не уставал любоваться, особенно красиво было ехать по ней в первой половине дня, когда солнце находилось над Иорданией и высвечивало удивительные контрасты Эйлатских гор. Все это великолепие являлось продолжением грандиозного Сирийско -Африканского разлома, во впадинах которого уместились Мертвое море и озеро Кинерет, здесь намеревались прокопать канал и соединить умирающее самое соленое озеро в мире с Эйлатским заливом.
Мне вдруг представилось, как высоко над нами, в зените, укреплена ось, а с нее спускается стальной трос, на нижнем конце которого находится Маятник, и он несется сейчас в ту же сторону, что и машина. Видение было таким настоящим, таким все-объясняющим, что я испытал чувство одномоментного освобождения. Я вдруг увидел, что будет дальше: дойдя до своей крайней точки, Маятник развернется в обратную сторону, унося с собой отца с ключами от машины, я же, оторвавшись по касательной, продолжу свой путь дальше, навсегда выйдя из-под его влияния. Мне стало необычайно легко, я улыбался всей душой, радостность вернулась ко мне.
Мой спутник, молчавший всю дорогу, повернул ко мне удивленное лицо: -?
- Да так, к вопросу о маятниках. Представь себе, какой силы он должен быть, если так резко и безвыходно изменил траектории нескольких человек на расстоянии сотни километров!
Он задумался, переваривая услышанное, и вдруг оживился:
- А ты знаешь, кстати, что находится в том кошельке, за которым мы едем? Кроме ключей от машины, там находится еще один предмет. Ты не поверишь, но этот предмет - маятник!
И он еще раз рассказал мне историю, которую я уже от него слышал, историю о пропаже денег, о попытке найти их с помощью маятника, который был специально для этого приобретен, о том, как все благополучно закончилось.
Я чувствовал всем телом вибрации пролетающего под нами асфальта, слышал гул колес, сцепленных с ним. Я смотрел на залитую солнцем долину, на раскрывающиеся передо мной вширь и вдаль просторы. Что ж, символизм - штука хорошая, думал я, особенно когда он практический. Эта маленькая вещица в кошельке определенно расставила все знаки препинания по своим местам.
Первый вечер был чудесным:я сидел у воды, смотрел и слушал волны, пытаясь настроиться на их ритм. Сколько раз уже я вырывал себя из водоворота событий и выбрасывался на берег моря, чтобы вот так сидеть и смотреть на краснеющие горы по ту сторону залива, ни о чем не думать, никуда не стремиться, по ту сторону жизни, в небытии. А потом была звездная безлунная ночь в пустыне, такая ночь, когда все чувства как-бы замирают. Вдалеке плясал чей - то костер, еще дальше под уханье транса плясали и завывали одержимые, но пустыня царила вокруг и разглаживала, рассеивала, успокаивала.
Наутро было договорено встретиться в клубе, Адам с родителями подъехали к тому времени, как мы расположились с вещами вокруг стола. Привычные долгие объятия на этот раз прошли по укороченному варианту: обнялись только с отцом, а Адам не приближался и не смотрел в глаза. Стало ужасно неловко за все происходящее, захотелось уйти. Я подумал о том, как и что заставило его так измениться и как ему самому нелегко переносить эту фальшивую ситуацию. Ребята обменялись взглядами, а папа деловито заметил, что с сыном все в порядке и просто он, в отличие от нас, занят очень многими вещами и должен переговорить со всеми.
Тяжесть разливалась в груди и я подошел к Адаму.
-Что с тобой, ты так от всех устал?
-Я просто должен побыть один - он отвел глаза и отошел в сторону.
Ныряли тоже по-отдельности: у Адама была новая ученица. Я был в форме, нырялось легко, суматоха в голове понемногу отступала, я видел что и Адам начал улыбаться . И когда он предложил пойти с ним на 30 метров, да еще с камерой - снимать мое погружение, - мне вдруг поверилось что он уже в норме. Наверное, он и сам на минуточку подумал так, но потом, видимо, проверив свои силы, решил не рисковать, и все отменилось.
А потом мы все стали обниматься, дурачиться, обмениваться шуточками, позировать для снимков. Отец навязал на голову полотенце в виде чалмы и Ира сняла с него целую фотосессию. Находясь в обществе родителей Адама и видя, как он наблюдает за нашими глупостями, я вдруг подумал о том, что он свое сложное отношение к ним мог перенести и на меня, приведя нас к общему знаменателю. С нами постоянно случается эта напасть: впустив кого-то в свое сердце, мы рано или поздно начинаем анализировать его качества, сравнивать. И происходит неизбежное: тот, к кому стремилась душа, изгоняется из нее приказом по части.
Мне никогда не нравились слова про ответственность за тех, кого мы приручили. Выходит, что мы должны контролировать сердце головой и, полюбив кого-нибудь, уже думать о том, как потом с этим всем быть... Эта фраза - памятник умершей любви, напоминание о том, что любовь - конечна. Миллионы людей с грустью в глазах повторяют эти слова, тем самым превращая огонь, пылающий в сердцах, в кандалы.
Правильней сказал другой человек: мы в ответе за тех, кого развратили. Он имел в виду ситуацию, когда мы пытаемся решить чужие проблемы и тем самым не даем предмету наших забот сделать свои ошибки и развиваться своим путем. И ответственность в этом случае не эфемерно-моральная, а конкретная: за такое нарушение эволюции мы платим болезнями и неприятностями.
Вторая ночь в пустыне была такой тишайшей, что муть, поднявшаяся в душе, понемногу опадала, просветляя голову, оставляя за собой то единственное состояние пустоты и спокойствия, которое мы испытываем только расставаясь с кем-то дорогим сердцу.
Утром появился Саша, вернувшийся из Синая и тут же начал собираться с Адамом на глубину. Его присутствие явно позволяло Адаму понырять в удовольствие, без того, чтобы ступать по осколкам разбитых отношений.
Но муть, поднявшаяся в душе, вылилась в море, и ее было столько, что под водой за пару метров не было видно веревки. Нырять было невозможно, да мне и не нырялось: тяжесть, ночью отступившая, снова навалилась на грудь. Надо было уезжать. Саша тоже быстро собрался, съездил куда-то с Адамом, вернулся, и снова уехал, уже насовсем.
Я подошел к Адаму.
- Я вижу, что ты проживаешь нелегкое время. Но я хочу, чтоб ты знал: ты мне очень дорог и я надеюсь, что ты скоро опять станешь таким, каким я тебя узнал когда-то.
Его глаза были скрыты за темными очками, на губах застыла улыбка, он кивал головой, как-бы ожидая продолжения. Потянулось невыносимое молчание. Не выдержав, я пошел сполоснуться перед отъездом.
Но еще мне важно увлечь за собой как можно больше людей, чтобы они тоже, как и я, заболели свободным нырянием, и мы вместе с ними могли бы сделать так много!
- Пойми, нет на свете двух человек с постоянными одинаковыми интересами. Людей сближает только тот факт, что в данный момент им по пути. Ты можешь радоваться сотрудничеству, но когда ты начинаешь строить планы на основе того, что кто-то сделает что-то, ты впадаешь в иллюзию. Все же, я думаю, твой выход в том, чтобы начать действовать, и при этом неважно, что ты будешь делать: собирать людей на берегу, говорить в дайверских клубах, или начнешь со своих друзей.
А знаешь ли ты, что вся людская деятельность подчинена борьбе за энергию, но не тепловую, электрическую или атомную, а энергию масс, или энергию внимания?
Привлечение внимания и увлечение за собой в некую деятельность на этом языке обозначает раскачивание маятника, к которому должны притянуться все интересующиеся. Чем больше людей тебе удастся привлечь - тем выше будет твой статус, тем больше энергии ты получишь. И если для начала тебе придется попотеть в буквальном смысле слова, то потом, если правильно все организуешь, ты сможешь оставаться наверху с минимальными затратами, заботясь лишь о том, чтобы твой маятник оставался привлекательным для людей.
Учти, что на этом пути другие маятники, почувствовав угрозу, захотят подмять тебя под себя, включив тебя в свои орбиты. Твоя же задача - действовать так, чтобы не дать им этого сделать, а еще лучше - поглотить их.
Но знай еще одно: тебе придется стать прагматичным, и может быть, тебе не понравится замечать в себе черты, которые ты не любишь в других.
И последнее: ты и сам станешь рабом маятника, и уже никогда не сможешь от него освободиться.
- Я не стану таким, я просто знаю, что все, что мне нужно делать - это нырять самому и заражать своей страстью людей! И ты можешь называть это как угодно, но это не сможет изменить моей устремленности!
- Ну что же, ты сам все знаешь и у тебя есть все для того, чтобы выступить в путь.
Был веселый праздник, когда народ, от мала до велика, рядится в костюмы, веселится и напивается. Мы же, надев на себя поверх дайверских костюмов что-то смешное, ныряли возле подводного океанариума, и люди изнутри глазели на нас, удивлялись, подтаскивали к окнам детей и радостно махали нам руками.
Так и получилась эта черно-белая фотография, которая и сейчас висит у меня на стене: я в плавках и в шутовской шапке, похожей на корону, левой рукой держу стоящие вертикально на земле фридайверские ласты. Моя правая кисть покоится на голове сидящего на корточках Адама, который держит перед собой свою моноласту. И солнечный луч, упавший справа наискосок, скользнувший по плечу к тому месту, где моя ладонь лежит на его голове.
Все, кто видел это фото, не могли оторвать от него глаз, завороженные чем-то непонятным и таинственным. Я и сам подолгу смотрел на него, вспоминая все, что было.
И только гораздо позже, уже после того, как наши дороги, максимально сблизившись, разошлись по своим направлениям, я смог понять смысл этой сцены.
Фотография - это плоское изображение, и для того, чтобы сфотографироваться, люди обычно разворачиваются лицом и телом к объективу.
Так. Развернем этих двоих обратно, лицом к лицу.
Всё. Теперь всё ясно: вот стоит бородатый человек средних лет с короной на голове, правая рука протянута вперед.
Перед ним - длинноволосый юноша в коленопреклоненной позе.
Рука первого на голове второго.
И печать солнечного луча сверху.
Потому что это было лишним - мы все друг о друге уже знали.
Нет, не факты из жизни и привычки, а именно ВСЕ.
Я видел это в том абсолютном взаимном доверии, которое мы испытывали. И в том спокойствии, с которым он принимал мои казалось бы новые для него мысли об устройстве мироздания. И в той взаимной радости, которую мы переживали при встречах.
А еще - в том чувстве, которое наполняло тело, когда он, слегка нагнувшись, прижимал меня к себе, застывая надолго.
Адам снимал в Эйлате квартиру, зарабатывая на жизнь то официантом, то продавцом в магазине. Родители его жили в Хайфе, и он, начиная с 16-ти лет, когда ушел из дома, бывал там очень редко. За несколько лет самостоятельной жизни он успел приобрести пару специальностей, пожить и поработать в Европе, и прочитать уйму книжек. Потом, в поисках работы, приехал в Эйлат, влюбился в море, да так и остался здесь.
Море стало для него домом, другом, и возлюбленной.
У него была одна только страсть - нырять.
Он распластывал свою тонкую обтянутую неопреном фигуру в затяжном парении у самого дна, застывая там как черный матовый коралл, а потом едва заметным движением принимал вертикальное положение тела, вытягивал руки над головой, и двигаясь медленно и волнообразно, возвращался на поверхность. Появившись над водой, он выдыхал с глухим звуком "пых", улыбаясь только глазами и говоря тем самым: теперь твоя очередь.
И его чистая, безудержная увлеченность заражала, вызывала желание нырять еще и еще, лучше, глубже и дольше. Каждый раз, возвращаясь на берег после после совместных ныряний с ним, я замечал, что научился еще чему-то.
Участники фридайверской тусовки стали для него друзьями и единомышленниками, а его старые знакомые стали его первыми учениками. Позже к ним присоединились новые люди, заинтересовавшиеся фридайвом благодаря интернетовскому сайту Адама, они приезжали в Эйлат, чтобы учиться у него нырять.
А для меня теперь приезды к морю, и без того бывавшие насыщенными и значимыми, превратились в сплошной праздник. Обычно он ждал меня в клубе, веселый, добрый, родной. Потом мы быстро собирали все необходимое и заходили в море, и он был чудесным тренером а я - старательным учеником, и его радость за мои достижения была неподдельной. После ныряния наступала очередь трапезы, и он готовил какие-то экзотические блюда самозабвенно, идеально подбирая приправы и создавая незабываемые вкусовые гаммы.
И все это время было насыщено общением: эпизоды из жизни, мысли, убеждения - все это текло, переливаясь, насыщая и уплотняя пространство между нами.
Адама я увидел впервые, когда отдыхал после ныряния в одиночку, лежа в тени акаций недалеко от линии воды. На берегу было полно отдыхающих, звучала негромкая музыка, по обжигающему песку бегали босые официанты.
Он появился с велосипедом в руках и рюкзаком, из которого торчали длинные фридайверские ласты. Он был высок и тонок, изящен даже, черные волнистые волосы спускались до плеч, смуглое лицо было необычным, оно напоминало лики статуэточных Будд с закрытыми глазами.
Кажется, ничего не изменилось в этот момент. Я продолжал в полудреме отображать реальность, наслаждаясь расслабленным телом, в голове привычно проходили ряды мысленных цепочек. Но я почти услышал скачок сознания, когда оно включило в себя новые измерения.
Так-так, вот ты какой, мы с тобой как будто давным-давно договаривались встретиться, но где и при каких обстоятельствах - пойди теперь вспомни, да вот же наконец ты появился, но еще не видишь меня, а мы между тем приблизились друг к другу настолько близко, что стало возможным исполнение обещания.
Сколько одиночества в глазах, ты оглядываешься через плечо в сторону моря, ты проверяешь, там ли оно, готово ли к твоему приходу, не бойся, оно на месте, оно твое, оно и было всегда твоим, ты появлялся и снова уходил, а оно все время тебя ждало. Иди же, войди в него и растворись с ним!
Выйдя из душа одетый в такой знакомый мне фридайверский костюм, юноша пошел по направлению к воде.
А я в который раз стал вспоминать, сколько событий произошло со мной в течение прошедшего года и как сильно изменилось мое мировосприятие за это время.
Удивительно, вот уже кажется что ты состоялся как личность, все главные события в жизни произошли и ничего такого, что бы заставило тебя измениться, случиться не может, как вдруг ты незаметно оказываешься затянутым в новую историю, из которой в конце (ведь все когда-нибудь кончается!) выходишь совсем другим человеком.
Эта новизна захватывает тебя целиком, меняет твой образ мыслей, привычки и предпочтения, она засасывает тебя с потрохами, чтобы безвозвратно изменить тебя и продвинуть на следующую ступеньку твоего развития.
Наверное, это постоянное изменение и есть сама жизнь, и она длится так долго, пока продолжаются изменения!
А все эти встречи?
По какому такому сценарию они происходят?
Ведь есть же какая-то закономерность в их очередности?
Перед глазами стали появляться лица, сменяя друг друга, вызывая каждый раз новые ощущения в груди, животе и руках:
краснолицый рубаха-парень Иван, произносящий "старик, ты ж меня знаешь..."
скуластый мастер Дан, играющий в шахматы с огромным толстяком в гидрокостюме...
голубоглазый философ-мистик Дима, разливающий чай по пиалкам...
тихий и уклончивый, золотистый Саша, уткнувшийся в книжку...
черноглазая Вика, играющая на варгане...
иронично-веселый прищур Лены ...
овеновский профиль Ольки, гогочущей над своей же шуткой...
широкое, как у монумента, лицо учителя Мора...
кто-то, с кем хорошо и подолгу обнималось...
кто-то еще не проявленный, чьего лица не разглядеть...
Лучи солнца, пробиваясь сквозь листья больших старых акаций, играли на лице, из динамиков сочился сладкой истомой голос Рода Стюарта, перепевая известную вещь Луи Армстронга.
Грудь моя наполнилась радостью и спокойствием, великий замысел жизни снизошел на меня.
я - крохотная деталька отлаженного механизма вселенной,
я - тихая нотка в бесконечном космическом хоре,
я - улыбающийся лучик далекой звезды...
...and I think to myself - what a wonderful world...
Я проснулся от взгляда.
Вот он, стоит надо мной и смущенно улыбается!
Господи, у него ведь глаза оливкового цвета!
"И были они смуглые и зеленоглазые" - кажется, такими были марсиане Бредбери?
Ты смотришь на мои лежащие под деревом ласты? Это и было нашим условным знаком, да?
30-метровая отметка была достигнута, но все мои последующие погружения только повторяли этот рекорд, и мне стало понятно, что без какого-то внутреннего изменения нырнуть глубже не удастся .
А как известно, когда ученик готов, приходит учитель.
На этот раз учителем оказался Мор, человек из рода титанов.
Как-то я прочитал у Анатолия Некрасова о том, что потомки этой древней расы до сих пор встречаются среди людей, и что титана можно узнать по большому росту, пропорциональному телосложению, высокому интеллекту и необычным способностям.
То, что Мор принадлежит к этому редкому роду, узнавалось по его огромной, но гармоничной фигуре, по крупным чертам лица, а главное - по тому мудрому спокойствию, которое исходило от этого человека.
Среди фридайверов он занимал особое место и считался одним из самых лучших учителей-инструкторов. Говорили, что он обладает большими знаниями и владеет разными системами терапии.
...он приплыл к веревке, у которой мы ныряли с Ольгой и Димой, подцепился к нашему буйку и опустил свою веревку метрах в трех от нашей.
- Я буду нырять с тобой, - сказал он мне, озорно улыбаясь.
- Сколько тебя можно ждать? - подыграл я.
Море было чуть неспокойным в тот день, солнце стояло в зените и скатывалось бликами с вершин небольших волн к их впадинам, играя на наших масках. Берег был метрах в трехстах, и звуки его праздных обитателей доносились до нас с трудом. Наблюдатель из высокого неба мог бы различить торчащий из моря крохотный полосатый столбик и рядом с ним две надувных автомобильных камеры, привязанных одна к другой. Жизнь текла обычным порядком, каждый житель планеты так или иначе занимался познанием себя и окружающего мира. У нескольких человек возле буйков эти процессы шли с особой эффективностью.
И вот мы с Мором стали нырять.
Началось с того, что сделав мне "safety", то есть встретив меня на десятке после возвращения с глубины и дождавшись, пока я отдышусь, он сказал:
- Знаешь, у тебя во время подъема трагическое выражение глаз. По-моему, ты очень серьезно к этому относишься.
- Ну да, похоже на то - ответил я, а что тут сделаешь?
- А ты попробуй улыбаться!
- Нет - скривился я, - улыбаться не могу, вода в маску попадет!
- А ты попробуй вот так!
Мы нырнули неглубоко, развернулись, и он показал как. Лицо его приняло выражение человека, который в данный момент ничем особо не занят, но демонстрирует окружающим простоту и дружелюбие. Уголки губ едва заметно растянулись в улыбке, брови чуть приподнялись а глаза слегка ушли вправо-вверх. При этом он еще стал легонько покачивать головой из стороны в сторону, в такт движениям ласт.
- Если все сделаешь правильно, то почувствуешь тепло в груди, - добавил Мор уже на поверхности.
Его манера разговаривать, казалось, была обычной: он сказал это тихо, разборчиво, глядя в глаза и слегка улыбаясь. Почему-то это сделало слова весомыми и заставило меня задуматься.
И я подумал: а что должен обозначать этот боди ленгвидж? Ну понятно, что: простоту и дружелюбие! Или так: - сижу никого не трогаю, примус починяю! То есть ничего особенного не происходит!
И я моментально понял все. Это поведение дополняло теорию Димы о задержке дыхания как методе унижения потребностей тела. То есть нырок - это туда и обратно. И если я достигаю определенной глубины, и еще не успев развернуться, уже начинаю торопиться наверх, и на лице моем написано "Ужас, ужас!" - все может кончиться бегством и паникой. Актеру стало страшно и он сбежал в середине представления.
Ну и, понятно, если тело в страхе, то оно холодеет. А если расслабленно, потому что ничего такого не происходит - то очень даже можно почувствовать тепло улыбки в груди. И роль надо отыгрывать до конца, а не до середины.
Это было просто замечательное открытие! Но оно было только началом. На следующем нырке Мор продемонстрировал свою способность постоянно изменяться, наблюдая хоть бы за самим собой.
Вода была на редкость прозрачной, и мне было хорошо видно, как он, едва двигая ластами, уходит вниз. Одна рука периодически зажимает нос, вторая на уровне живота скользит по веревке. В какой-то момент рука ушла за голову, и так он продолжал неподвижно падать, пока не исчез из вида.
Его долго не было, потом я различил его смутный силуэт, нырнул ему навстречу, и мы стали подниматься вместе, теперь уже оба усердно-комически делая вид что ничего не происходит и покачивая головами из стороны в сторону в такт движениям ластами.
- Знаешь, - сказал он после того, как отдышался, - я понял кое-что. Вниз можно не смотреть. Можно вообще закрыть глаза и углубиться в себя. Ведь внизу веревки висит груз, и ты в конце концов уткнешься в него рукой!
Представить себе такое было трудно.
Вот, ты ныряешь, закрываешь глаза, и ждешь пока рука наткнется на груз?
- Не надо ничего ждать! Просто всматривайся в себя, ведь ради этого ты здесь, а толчок тебя разбудит!
И это оказалось практически возможным, и стало понятно, какая в этом экономия всего, и куда при этом направлено внимание.
В тот день я нырнул на 33 метра.
В клубе было оживленно.
По мокрым доскам ходили, перекрикиваясь, дайверы с баллонами, жилетами, ластами. Они были озабочены своим оборудованием, поскольку без всей этой утвари плавать под водой невозможно. Человеческий разум придумал индустрию скуба-дайвинга, чтобы любой мог выйти на прогулку в море как в зоопарк, да только без разделительных клеток, поднимая со дна тучи песка, ломая баллоном кораллы, трогая все и всех руками.
- Интересно, - мелькнула у меня мысль, - а ведь морские обитатели, наверное, думают, что есть два совершенно разных вида людей: один - обычный человек, плавающий по поверхности и ныряющий неглубоко и на короткое время, и второй - страшный, с железной трубой на спине, который может подолгу находиться на глубине, угрожая их существованию.
Мы сидели за деревянным столом, передавая друг другу налитую горячим чаем крышку от термоса.
Мор начал с вопроса:- Что тебе мешает нырять глубже?
- Страх! - ответил я, не задумываясь.
- А ты с ним разговариваешь? - спросил он.
- А что, это помогает? - поддержал я шутку.
Но никто даже не улыбнулся.
Олька подняла руки, заплетая мокрые волосы в косу.
- В школе Наташи Молчановой, - вступила она в разговор, -перед нырком человек расфокусирует свое внимание, это называется деконцентрацией. Я точно не знаю в чем там дело, но это помогает не отвлекаться на глупости и экономить силы.
- Но это косвенное воздействие, - продолжил Мор. Если ты знаешь, что тебе мешает страх, вот и разговаривай с ним!
- А что говорить - то? - я стал наконец серьезным, но тут как раз все растянули губы в улыбках.
Мне ответил Дима, на этот раз он был лаконичен:
- Первое: попросить у страха прощения за то, что пленил его и долго держал в своем теле.
- Второе: сказать ему, что больше не собираешься его удерживать и отпускаешь на свободу.
- Третье: попросить прощения у тела за то, что впустил в него страх, но теперь ты его освободил и он ушел навсегда.
Все замолчали, переваривая услышанное. - Кажется, не только один я слышу это впервые - мелькнула мысль.
- Да-а-а - протянула Олька, и покивала головой.
Мор, опустив голову, отхлебнул из крышки термоса. - Здорово сформулировано, конкретно и ничего лишнего. Ты это сам придумал?
- Нет, конечно, с наигранной скромностью улыбнулся Дима. - Прочитал у Лууле Виилмы, была такая эстонская целительница.
Я представил себе как лежу на воде и разговариваю сам с собой. Раньше я подумал бы, что это просто глупо. Но теперь я знал, что это работает, это не может не работать, и не только для того, чтобы достигнуть еще больших глубин моря. А еще - чтобы дойти до себя настоящего, себя честного и бесстрашного.
- Так что же, страха нет ?- спросил я.
- Нет - ответил Мор. То есть он был, но его уже нет.
А в клуб возвращались мокрые дайверы, с трудом стаскивая с себя тяжеленные баллоны.
Я не видел особой радости на их лицах, это скорее было похоже на то, как шахтеры возвращаются из забоя со смены.
- Ничего, - думал я, - когда-нибудь и вы откроете для себя радость свободного ныряния, когда-то и с вами это случится, и после этого вам уже не понадобятся все эти приспособления, уродующие вас и море.
Прошел почти год с тех пор, как я начал нырять, и сейчас я начинаю понимать, что стал другим человеком за это время.
Как-то Дима спросил у всей компании: какие изменения вы замечаете в себе от занятий фридайвом?
Мы сидели ночью у костра, и горы вокруг были серыми от света половинки Луны. У кого-то в руках был варган, и он издавал вибрирующие металлические звуки. Огонь бросал на лица пляшущие тени, ветер постоянно менял направление, а дым заставлял сидящих все время уклоняться от него, поэтому картина была очень динамичной: блики, движения, запах костра, дребезжащие звуки.
Народ задумался. Потом Дан сказал, что стал более духовным, то есть его мышление сдвинулось от материального к божественному. Саша наоборот заметил, что стал более конкретным и менее мистичным.
Я тогда не смог сформулировать свои ощущения, но вопрос остался.
А теперь я понял: я стал более настоящим.
Ведь если посмотреть на человека с точки зрения мотивов его поведения, то трудно определить, что для него является главным, а что вторичным. И это потому, что каждый из нас представляет из себя сложный социальный продукт, основная часть которого называется "как все". Общество просто не оставляет нам выбора - оно не любит тех, кто не как все, их жизнь трудна. Некоторые пытаются оригинальничать - но дальше того, что в их доме отсутствует телевизор, дело обычно не доходит.
И так получается, что все свое основное время мы проживаем "как все", и только в редкие моменты откровений или драматических поворотов судьбы мы можем проявить то свое истинное содержание, ради которого мы пришли в мир.
А фридайвинг как-то мягко и незаметно отлущивает, снимает все эти наросты, слои и одежки, которые не есть "мы" настоящие и которые делают нас такими неразличимыми в толпе.
И мы вдруг начинаем замечать, что то, что нас когда-то возмущало или восхищало, приводило в восторг или в бешенство, как-то перестает волновать и трогать, а взамен приходит спокойное приятие мира и людей такими, какие они есть. И наверное, поэтому обычно фридайверы - люди радостные, улыбчивые и незлые.
К тому же, часто они даже ни капельки не гордятся тем, что они - фридайверы.
И этот последний момент гордости собой стал мне понятен тоже благодаря фридайву.
А помогла мне в этом Ольга. Вокруг этой общительной девчонки постоянно что-то происходило, и было интересно наблюдать, с какой быстротой она переходит от смешливого состояния к внимательному, проходя через едва заметную фазу проверки, серьезен ли собеседник, когда в уголках глаз еще отражаются смешные чертики.
Познакомившись с Ольгой поближе, я увидел, что с каждым из компании у нее были совершенно особые, интимные отношения. Она все время находилась в состоянии готовности кому-то помочь, о ком-то позаботиться, как врач скорой помощи на дежурстве, который в перерыве между выездами может рассказывать анекдоты или играть в карты, но по первому сигналу оставляет все и начинает действовать.
В воде это ее качество проявлялось в концентрированном виде: наблюдая за вами, она без всякой просьбы с вашей стороны давала советы относительно того, что вам надо изменить, чтобы нырять лучше.
Однажды Оля обратила мое внимание на то, как я напряжен во время погружения. И произошло маленькое чудо: оказалось, что вместо предельной концентрации и интенсивной работы всем телом, той же глубины можно достичь, почти ничего не делая. То есть буквально несколько ленивых движений спиной и ногами для того, чтобы спуститься на ту глубину, где вес становится отрицательным, а там уже сила тяжести делает свое дело и остается только расслабиться и получать удовольствие. Сразу увеличилось и время задержки дыхания.
-Ура! - сказала Олька, посмотрев на меня с особым выражением, когда я, вернувшись с глубины, возбужденно пробулькал ей о своем открытии. И повторила: -Ура!
-А хочешь, нырнем вместе? - предложила она.
И вот мы лежим на воде голова к голове и , держась за буек, медленно вдыхаем и выдыхаем, а перед моими глазами по очереди разгибаются пальцы олькиного кулачка .
Нырять вдвоем - совсем по-другому. Возможно, в это время вы думаете о себе. Или о том, как выглядите в глазах партнера. Или о том, что партнер думает о вас. Или о том, что надо нырнуть достаточно глубоко, чтобы не разочаровать партнера. Наверное, все это может дать много материала для размышлений о том, как вы себя позиционируете и почему.
Но: нырять вдвоем - это восторг! Возможно, так рождаются близнецы: договариваются кто идет первым, кто страхует, подбадривают друг друга, а потом поздравляют сами себя с удачным выходом.
И мы нырнули, глаза в глаза, соизмеряя свои движения и даже, кажется, чувствуя время на несколько секунд вперед. Так и вернулись, не разнимая взглядов, полные благодарности друг к другу за это переживание.
Хозяин кафе никак не мог понять, кто мы такие и что нас связывает друг с другом.
- члены одной семьи? - непохоже, -где мама, папа, да и лица все разные,
- выпускники музыкального учебного заведения? - уж очень инструменты необычные,
- детдомовцы? - опять не то, уж очень счастливые,
- спортивная команда? - да нет же...
Наконец он подсел поближе и, перебирая кистями рук, начал выпытывать, кто мы такие.
Но наши ответы так и не прояснили ничего. Тогда он молча сосредоточился на четках, а потом вдруг спросил: -
Где это - Минск?
Но его мало кто слышал, только Дима оторвал флейту от губ:
- Минск? А что? Я из Минска!
- Там сейчас дождь - радостно ответил бедуин, улыбаясь в усы. - Подруга у меня там, вот, прислала sms - и он поднял руку с мобильником, который я принял сначала за четки.
Это было ужасно смешно, но смеяться не хотелось, ибо над всеми нами царила такая атмосфера доверия, общности и взаимной любви, что просто хотелось сидеть вот так, смотреть на всех, чувствовать их присутствие и быть, быть, быть...
Натягивая в душе свой старенький неопреновый костюм, я думал о том, как сильно он отличается от их тонких, глянцевых, приятных и слегка жирных наощупь костюмов, повторяющих все мелкие особенности фигуры. Ласты тоже были разными: мои - широкие и короткие, их же -длинные и узкие.
Короче, заключил я, в этой компании я выгляжу как белая ворона. Интересно, мелькнула мысль, они действительно так думают или только я сам себе кажусь таким?
С берега было видно, что ныряльщики разделились на три группы, каждая около своего буйка. Они покачивались на волнах лицами вниз, из воды торчали только обтянутые резиной затылки и трубки. Каждый раз, как кто-то из них заныривал, его голова вдруг исчезала, а через мгновение из воды появлялись и сразу уходили вниз ласты. Особенно внушительно выглядел вход в воду дайвера в моноласте: при этом последнее, что было видно, это хлесткий удар ластой по воде сверху вниз, как будто это был дельфин или какое-то крупное морское животное.
Подплыв к одному из буйков, я узнал Дана и присоединился к группе.
На этот раз течение было сильным, волны так и норовили залиться в трубку, и приходилось сильно напрягаться, чтобы оставаться вблизи буйка и не наглотаться воды.
Но усилия мои были не напрасными: я видел, как дайверы страхуются, ныряя вслед за нырнувшим и встречая друга на глубине, чтобы подняться вместе. Я видел, как ныряют парами, глаза в глаза, - туда и обратно. Были парения с вращениями и прыжки с вылетом из воды чуть ли не по колено.
Меня это захватывало всецело, казалось, я никогда не смогу достичь такой свободы и точности движений, эти мысли приходили и уходили, а чувство радости, даже торжественности оставалось - от того, что я здесь, что я один из них, и что я смогу.
На берегу, когда все расселись за столами в клубе и начали делиться впечатлениями от ныряния, мне удалось разглядеть ребят. Все они были моложе меня, не старше лет 30-ти. Они улыбались какими-то похожими счастливыми улыбками, негромко переговариваясь. Одна девчонка выделялась своим громким, как-бы блеющим хохотом, но это даже дополняло картину: мне представилось, что стая диковинных заморских птиц присела на мокрые доски клуба для передышки, перед тем как продолжить свой путь.
Лицо одного из них было таким необычным, что мое внимание не могло остановиться на чем-либо другом.
В это лицо хотелось смотреть, не отрываясь, оно было таким светлым, таким открытым и чистым, что казалось, могло принадлежать человеку из далекого будущего, как его описывали фантасты-утописты.
Его звали Саша, и я, закурив, спросил его о технике продувки ушей, эта тема волновала меня, потому что на определенной глубине я чувствовал, что в легких нету воздуха и продуваться нечем. Улыбнувшись в ответ и уводя глаза куда-то в сторону и вниз, он спросил, как я продуваюсь, и голос его был тихим и бесплотным, что еще больше усиливало первое впечатление от внешности. Я ответил и даже показал, как я это делаю: зажал пальцами нос, напряг живот и рывком поднял изнутри давление воздуха в ушах.
-Эта техника называется вальсава, ей обычно пользуются скуба-дайверы, так ты не нырнешь глубже 25-ти метров, - опять улыбнулся Саша. - Для того, чтобы уравновесить давление в ушах, ты задействуешь диафрагму и легкие, хотя достаточно с помощью языка поднять давление только в ротовой полости. Все профессионалы пользуются методом френзель, ты найдешь его в сети на английском. Этот способ придумали немецкие ныряльщики во время войны, а подробно описал его Эрик Фатта.
Добавить к этому ему было нечего, но и этого было немало.
К тому времени, наблюдая за Даном, который в основном нырял в моноласте, я уже овладел способом "дельфин", когда две ноги двигаются синхронно, вместо пошаговых махов ластами. Но разница была не столько в движениях ластами, сколько в движении всего тела: в "дельфине" оно волнообразно проходит от спины по ногам, при этом задавая ритм всему процессу. Экспериментируя с продувкой ушей, я обнаружил, что если совместить ее с ритмичными движениями тела, то процесс получается идеальным: волна - и в конце ее продувка.
Такой способ погружения сразу намного продвинул меня, за что я тут же чуть не поплатился травмой.
Однажды, ныряя с Даном на "Ятуше", на глубине около 20-ти метров я вдруг почувствовал, что меня больше ничего не останавливает и я могу продолжать погружаться. Я видел под собой заветную палубу корабля, в зеленоватом свете она притягивала к себе со своих 30-ти, и казалась вполне достижимой. Я понимал, что это момент реального преодоления себя и что останавливаться нельзя, но на мгновение "забыл", что после погружения должно быть всплытие, а для этого еще нужны силы. Вспомнил я об этом чуть позже, когда наконец развернулся, так и не достигнув желанной цели.
Подъем был нелегким, я был близок к потере сознания. Метрах на 15-ти меня встретил Дан, понявший, что со мной "не все в порядке". До самой поверхности он поддерживал меня под локти и глядел в глаза, так мы и вынырнули.
Позже Дан показал мне, какой взгляд у меня был в тот момент: круглый взгляд паникера. Что с этим делать, он мне не сказал тогда, да я и не спросил. Для того, чтобы найти ответ, надо сначала сформулировать вопрос. Но тогда я еще не обладал достаточным опытом, чтобы задуматься об этом.
С тех пор я начал ездить в Эйлат по 1-2 раза в месяц. Дан постоянно находился в клубе и никогда не отказывался потренироваться со мной. Я набирался опыта, приближаясь к двадцатке, и вместе с опытом стала приходить другая осознанность.
Допустим, когда тренируется спортсмен, - думал я, - он хочет выйти за грань своих физических возможностей и заставляет свое тело достигать все новые рубежи. При этом он задействует свои кости, мышцы и сухожилия, стараясь организовать их настолько слаженно, чтобы свести к минимуму потери и задержки времени. То есть максимальное напряжение при максимально возможном к.п.д. А что движет спортсменом, что заставляет его сражаться со своим телом? Так ведь это же система, в которой он находится! Спортсмен - винтик в гигантском маятнике рекордов, зрителей, спортивного инвентаря, рекламы и больших денег. Если он не соответствует требованиям системы - она его выплевывает. Как говорится, назвался груздем...
А у фридайвера цель - добиться наибольшего расслабления и комфорта , тогда он сможет нырнуть глубже и остаться в воде дольше. Но есть в этом что-то еще! Дан говорил, что задержка дыхания в несколько минут может оказаться смертельной. Значит, он сознательно ставит себя в условия, близкие к критическим для жизнедеятельности организма. Парадокс заключался в том, чтобы совместить опасность для жизни с комфортом!
Так-так, интересненько, неужели мною движет потребность в адреналине? Я просто хотел еще и еще раз испытать это вхождение в податливую гущу воды, парение в нижней точке своего погружения, когда все во мне кричит: хватит! скорее наверх! - а я остаюсь еще немного, еще чуть больше возможного, и потом это ощущение ватности в ногах, неторопливый подъем к воздуху и к солнцу, и наконец, первый вдох полной грудью!
Новое знакомство помогло мне понять тайные механизмы "свободного ныряния".
Однажды Дан указал мне на сидящего верхом на скамейке бородатого парня лет 45-ти:
- Вот... Дима... ну, короче, ...тоже недавно ныряет.
Дима показался мне чуть ли не идеологом фридайва.
-У человека есть биологические потребности, - говорил он, улыбаясь своими голубыми глазами, -это дыхание, еда, сон, секс. Заметь, дыхание на первом месте! Когда мы начинаем отказывать себе в этих нуждах, мы этим самым включаем мощные механизмы очистки на кармическом уровне. Голос его звучал высоко и неровно, выдавая увлекающуюся натуру. - Представь себе, продолжал он, ведь вся наша жизнь - это удовлетворение потребностей тела! Мы работаем, чтобы покупать за деньги одежду, предметы, еду, машину, медицинскую страховку, - все, что нужно телу! Значительную часть времени мы заняты приготовлением и поеданием пищи, физиологическими актами и процедурами! И вот мы покушаемся на самую первую потребность тела -дыхание! И когда организм начинает возмущенно вопить, мы делаем вид, что нас это не касается! То есть этим самым мы умаляем важность тела, соответственно вырастает значение души! И получается, что этим несложным действием мы как-бы устремляемся к Богу!
Дан попытался вежливо остановить его: - Ну, Дима, может не грузи так человека с первого раза?
Но мне было ужасно интересно увидеть в моем увлечении глубокий метафизический смысл, поэтому я энергично затряс головой, и это было так смешно, что они оба заржали.
- Димочка, может сделаем чаек? - использовала паузу темноглазая крупная девушка, до этого времени сидевшая молча.
Ну конечно, - взмахнул тот руками, счас все сделаем! Тут же было принесено из машины все необходимое, вскипячена вода и вот мы уже сидим вокруг стола, на котором стоят маленькие оранжевые чашечки и мой новый знакомый по всем правилам проводит чайную церемонию.
Наступил вечер, клуб уже закрылся и опустел, в соседнем кафе убирали со столов, из динамиков приглушенно звучала мантра. "Ом мани падме хум, ом мани падме хум" - на все лады выпевал нежный женский голос. Дан, вдохновившись музыкой, ушел заниматься йогой, а мы втроем продолжали сидеть вокруг чайничка с зеленым чаем.
Дима принес бамбуковую флейту и подыгрывал мелодии, его подруга, опустив голову на полные руки, смотрела на него любящими глазами, а я зажег сигарету и пытался переварить только что услышанное.
- На что, по- твоему, похоже ныряние с остановкой дыхания, что это тебе напоминает? -говорил Дима, хитро улыбаясь.
И сам отвечал на свой вопрос. Он рассказывал про чеха Станислава Гроффа и про обнаруженное им трансперсональное сознание. Про то, что в память каждого человека глубоко вмонтированы воспоминания о внутриутробной жизни, о четырех базовых перинатальных матрицах и об их существенном влиянии на человеческое подсознание и поступки. Про то, что все люди неосознанно стремятся вновь и вновь пережить состояния, подобные тем, что были до рождения, и о разных терапиях, основанных на погружении в эти воспоминания с помошью гипноза, дыхания, прикосновения и движения.
Получалось, что по всем параметрам фридайвинг максимально близко и телесно касается пренатальных воспоминаний и акта самого рождения: потому что это происходит в соленой воде, потому что мы во время ныряния меняем способ дыхания, по факту уменьшения давления и выхода наружу для первого вдоха, и по многим другим деталям.
Вдруг, вспомнив сегодняшнее неудачное ныряние, я прервал молчание и спросил Диму, отчего во время попытки погружения может разболеться голова у человека, не страдающего головными болями?
Он улыбнулся, обменялся с подругой понимающим взглядом, и вдруг быстро спросил:
- Ты на кого сегодня сердился?
- А при чем здесь...- разволновался я, вновь переживая, как тяжело бухало в затылке, будто сдавленном тисками, когда я опускался в воду всего лишь на несколько метров.
- А ты вспомни, в каком душевном состоянии ты находился до нырялки - настаивал он.
Долго вспоминать не надо было: этим утром я поссорился по телефону с близкой мне женщиной. Наше расставание было вопросом времени и мы оба это знали, но пока что изрядно портили друг другу нервы. И поэтому я был зол на нее, на себя, и на весь мир.
Увидев на моем лице душевные движения, подтверждающие его мысль, он объяснил:
- Ну, ты уже, наверное, понял, что при каждом погружении мы приближаемся к Богу. И чем больше - тем сильнее становимся мы сами, как-бы получая маленькую частичку Его могущества. В таком состоянии сбываются мысли и мечты. И если ты хочешь подойти еще ближе, ты должен настроить себя на тонкую частоту любви, тогда и погружение будет легче.
А человеку, наполненному грубыми вибрациями злости, туда просто не попасть, и это правильно. Нельзя делать мир хуже, его надо делать лучше.
Наступила ночь. Кафе давно было закрыто, мы втроем сидели почти в полной темноте, освещаемые только отблесками фар проезжающих по шоссе машин. Поднялся ветер с моря и поднял волны, в их шуме то, что я только что услышал, приобретало еще большую значимость, монументальность даже.
Добавить было нечего, и надо было спускаться с неба обратно на землю:
- Так что, если сердишься - нельзя нырять? - спросил я шутливым тоном.
- Низ-зя! - охотно подхватил перемену настроения Дима. - Но если очень хочется - то можно!
- А как?
- Есть такая мантра, ответил он, и добавил шепотом заговорщика, - я ее сам придумал.
Он опять переглянулся с Ирой, и они произнесли в два голоса:
- Я всех люблю, я всех прощаю!
Этой ночью, засыпая, я чувствовал всем телом, как волны колышат и убаюкивают меня, извиваясь подо мной наискосок, переливаясь через голову, но не проникая в трубку. Стаи серебристых пузырьков поднимались со дна, они приятно покалывали мои растопыренные на поверхности воды пальцы. А большие воздушные пузыри имели вид выгнутой линзы, с их приближением глаз успевал мгновенно выхватить отражение в них неба и моей распластанной на воде фигуры, прежде чем они разделялись на части помельче и соединялись с воздухом.
Подо мной и надо мной было глубокое голубое небо, я парил на границе двух неб, все больше сливаясь с ними и растворяясь в них, и мое тело становилось все более невесомым и размытым, пока наконец не потеряло очертания, и от меня остался только один голос, который бесконечно повторял одну и ту же фразу:
Я всех люблю, я всех прощаю...
Днем приехала Лена, подруга Дана. Это была заводная девчонка хрупкого телосложения, однако чувствовалось, что в ее маленьком теле заключена большая энергия. Она стащила с плеч огромный рюкзак, изображая комические усилия, и начала извлекать из него домашнюю еду, разложенную в баночки и кастрюльки. Обычно серьезный Дан не сдержал улыбки: отлично, вот зайдем еще раз в море, - будет потом чем утолить голод.
Лена тоже только начинала учиться нырять, и мы с ней сразу прониклись друг к другу симпатией и тут же все как-то встало на свои места: был Мастер - и были мы - напарники-подмастерья. Дан привел нас к буйку, установленному на глубине 19 метров и объяснил, что будет нырять с пустыми легкими. То есть перед нырком вместо последнего большого вдоха он делал выдох.
На мой вопрос зачем? он ответил вопросом:
- Вот тебе вставляет когда ты ныряешь?
- Ну, вроде - сказал я.
- Так вот, на пустых легких вставляет гораздо больше. Кроме того, для погружения требуется меньше усилий, ты можешь просто падать и обращать внимание на то, что происходит внутри.
И я попробовал. Значит так: ложусь на воду лицом вниз, дышу через трубку, успокаиваю дыхание. Вдохи становятся все реже, сознание концентрируется на глубине. Нахожу глазами веревку и принимаю такое положение тела, чтобы после разворота вниз оказаться к ней лицом. Начинаю представлять себе порядок действий: вот я делаю последний вдох, потом выдыхаю и выплевываю изо рта трубку. Делаю плавный кувырок вниз и считаю как парашютист, но не до 21, а до трех, за это время ласты должны уйти под воду. Взгляд ловит веревку. Правая рука тянется к носу, локоть прижат к телу.
Размеренные движения ногами. Продувка ушей. Взгляд на веревке. Еще удар ластами. Еще продувка...
А теперь - по-настоящему: поехали! последний вдох, пауза, выдох! Трубку - вон изо рта! Кувырок вниз! Где веревка? Вижу! Движение ластами! Правая рука зажимает нос, левая - вытягивается вперед, над головой! Продувка ушей! Взгляд на веревку! Замечаю, что в маску попала вода. Еще удар ластами. Еще продувка...Стоп! Продуваться нечем, в легких нету воздуха, в маске вода! Без паники! Разворачиваюсь головой вверх, начинаю медленно подниматься движениями ног. Краем глаза замечаю пузырьки воздуха, спешащие наверх, стараюсь их не обгонять. В ушах появляются писки и всхлипы, давление падает. Голову не задирать! Взгляд на веревку! Слышу шум воды, поверхность уже рядом!
И вот я снаружи! Первый вдох, какой же он важный! Наверное, таким важным был только мой самый первый вдох в жизни!
И эти звуки, попадающие в уши через воздух, эта насыщенная тишина - почему все это такое значительное? Почему я чувствую себя как путешественник, после дальних странствий вернувшийся наконец домой? Home, sweet home! Но обдумывать буду потом, а сейчас - отдыхать, вслушиваться в себя, ведь вставило нешуточно!
А Лена, хоть и не ныряла глубоко, демонстрировала под водой элементы акробатики. Она заныривала метров на 8 и начинала медленно подниматься оттуда, кружась, прогибаясь, расставляя руки в парении. Я с удивлением заметил, что она никуда не торопилась, казалось, она могла находиться под водой еще и еще, да только Архимедова сила неумолимо возвращала ее на поверхность. Ей явно было комфортно в воде!
Вечером мы разожгли в пустыне костер. Потекла беседа о книгах, о теории и практике фридайва, о йоге и обо всем, что смешно. Дан щедро делился плодами своей начитанности и эрудиции, скороговоркой произнося предложения и насыщая их английскими словами. Его подруга тоже вступала в разговор, она говорила неторопливо, акцентируя фразы и орнаментируя речь паузами и заглядывая в глаза, как будто желая понять, следят ли слушатели за ее мыслью и понятна ли она им. Несмотря на такие различия в речи, их слегка картавые голоса гармонировали друг с другом и звучали согласно, объединенные одной волной, частотой, энергией.
Костер потрескивал, вдруг насылая на нас клубы дыма и заставляя закрывать лицо руками, его отблески отражались в глазах моих собеседников и на скалах, окружающих нас. Блики пламени выхватывали из темноты то руку Дана, подбрасывающего щепку в костер, то движение Лены, протирающей глаза, то взгляд, то смущенную улыбку.
Краешком сознания я понимал, что уже знаком с этими людьми, что уже не раз мы с ними вот так сидели, ведя разговор о чем-то разном, а на самом деле общаясь на другом уровне. На волне души, на частоте сердца.
Сегодня нашей целью был "Ятуш" - американский десантный катер, воевавший во Вьетнаме и затопленный на глубине 30 метров. Море было спокойным, видимость была такая, что с поверхности у буйка проступали темно-зеленые контуры корабля. Покачиваясь на волнах и всматриваясь в глубину, я наблюдал за Даном, за его плавными входами в гладь воды и за скупыми, как-бы ленивыми движениями. - Надо экономить силы! - он бросался короткими, быстрыми фразами. Чему ты должен научиться? Кувырок вниз за счет спины и пресса! Сначала ласты полностью уходят в воду! Потом начинаешь ими работать! Ногами двигай вначале интенсивно, потом замедляй! После 10 метров у тебя отрицательная плавучесть, можешь вообще перестать двигаться! Локоть руки, зажимающей нос, прижат к телу! И - не спеши!
На удивление, у меня начало что-то получаться! Я донырнул до десятки, дальше мне не позволяла моя техника продувки ушей и еще что-то, гораздо более глубинное. Лежа на воде и отдыхая, я вдруг вспомнил детское ощущение бесконтрольного ужаса. Я жил тогда на четвертом этаже, а в квартире на первом умерли старые люди. Каждый раз, пробегая мимо той двери, я представлял себе, как за мной тянутся костлявые руки, тянутся, пытаются ухватить... Страх гнал меня все быстрей, и я пулей взлетал на свой этаж! Интересно, думал я, когда у меня это прошло? Да никогда не прошло, просто я с возрастом научился контролировать себя и подавлять эти страхи. Но они никуда ведь не делись, вот они, полюбуйся! Это они гонят меня на поверхность, и если бы я был один, то вполне мог бы себе представить и щупальца, тянущиеся ко мне со дна... Стало понятно вдруг, что это новое занятие всколыхнуло глубинные слои личности и теперь в моих же интересах не отступаться, а идти дальше, навстречу своим страхам, чтобы встретить их и пристально рассматривать, пока они не исчезнут.
...А на "Ятуш" пришли аквалангисты и развесили в воде гигантские воздушные сети. Стаи пузырьков поднимались со дна, превращая пространство воды в диковинные тропические леса, где воздух плотный и синий, а с деревьев до самой земли свисают подвижные серебристые лианы, такие густые, что делают невидимыми и сами деревья, и тропических жителей в траве.
Зачарованный, я висел на уровне самых высоких вершин, уже забыв, где я: в воде ли, в лесу, или в волшебном сне. Страха не было. Но была тайна, и она манила.
То наше знакомство продолжалось всего одну ночь и сопровождалось разъездами от квартиры к квартире в пределах Ришон-ле-Цион - Реховот, встречами с какими-то невредными парнями и добрыми девушками, рассказами о себе и о подругах, о бывшей и о ребенке, и, конечно же, постоянными затовариваниями в ночных лавках.
В следующий раз я встретил Ивана в Эйлате, в своем родном дайвинг-клубе, был он в дайверской майке из лайкры. Изумлению моему не было предела - так не сочетался в моем сознании этот его новый прикид с тем образом, который был мне знаком.
- Да, старик, я ныряю, мы с сестрой как раз вот сейчас идем на "Сатиль", хочешь с нами?
Как оказалось, ныряют они как-то по-другому, не так, как я нырял к тому времени уже лет 6, для этого не нужно ни акваланга, ни баллона с воздухом, ни даже лицензии, но зато все это несерьезное занятие гордо называется фридайвингом.
-Слушай, ты же меня знаешь, все эти медитации не для меня - горячился он - но представь себе, когда меня в первый раз на это развели, я нырнул на 12 метров, а потом весь день просидел на берегу с разинутым ртом - прикинь, а?
- Все что нужно, тебе объяснит Дан, - закончил Иван, - он тоже пойдет с нами.
Дан работал в клубе инструктором, раньше я его видел, но не был с ним знаком. Его широкие скулы, пучок волос на подбородке, волосы соломенного цвета и серьга в ухе делали его похожим на морского пирата эпохи Чингис-Хана. Говорил он быстро, проглатывая буквы и округло прокатывая букву "р". Оглядев меня критическим взглядом, он произнес что -то вроде "нормально", но мне нужны были объяснения, что мы собираемся делать и какой груз взять с собой на ремне. На первое он ответил: увидишь, что все будут делать, то и ты, а на второе после неких прикидок назвал цифру в фунтах плюс 2 фунта, которые надо было взять на всякий случай отдельно и которые он собирался привязать там к поплавку.
Сестра Ивана оказалась крупнотелой женщиной лет сорока, она была из той редкой породы душевных людей, которые с первой встречи ведут себя так, как будто вы самый близкий для них человек и они готовы разделить с вами как ваши радости, так и ваши несчастья. Она радостно кивнула головой, и мы вчетвером отправились пешком до клуба "Марина-дайверс", возле которого на глубине 24 метра был затоплен ракетный корабль "Сатиль".
Собственно говоря, все снаряжение моих спутников состояло из маски с трубкой, пояса с грузами и немного необычных ласт - они были уже и гораздо длиннее чем мои, скубовские. (Для того чтобы отличать плавание с аквалангом от фридайвинга, применяется слово "СКУБА" (SCUBA), которое и обозначает этот самый акваланг). Еще у Дана был наручный компьютер, как у всех продвинутых скубистов.
Доплыв до буйка, привязанного к палубе "Сатиля", Дан попытался привязать мой дополнительный двухфунтовый груз к поплавку, но не смог, и тогда он просто кувырнулся вперед и исчез из виду. Вернулся он секунд через 10 и на мой вопрос ответил, что положил грузик на верхней палубе корабля, на глубине 12 метров. Если бы я мог раскрыть рот от удивления, я бы это сделал. Но за эти несколько минут я уже и так успел с непривычки наглотаться соленой воды, так что в горле першило.
А мои новые друзья начали по очереди нырять вниз. Сверху было хорошо видно, как каждый из них, работая ластами, доныривал до определенной точки, потом медленно разворачивался и так же попеременно двигая ногами, возвращался наверх. Только Дан уходил на какую-то такую глубину, что скрывался из глаз. У меня же не получалось ничего: вода заливалась в маску и в трубку, на глубине в несколько метров начинало давить грудь, колоть в ушах, и я пулей вылетал наверх, не пробыв под водой и 10 секунд. Занятие это не доставляло мне удовольствия, хотелось поскорей выйти из воды, и, помахав остальным рукой, я вернулся на берег.
Возвращаясь в клуб, я приходил в себя. Перед взором мелькала рябь волн, ласты ныряльщиков, вертикально уходящие в воду, солнечные блики на стеклах масок и внимательные взгляды глаза в глаза. В горле стояла горечь от морской соли, вода хлюпала в моих дайверских ботинках, но идти было легко, потому что за спиной не болтался привычный баллон со сжатым воздухом.
В еще заложенных ушах сохранялась гулкость, и внешние звуки едва доносились до сознания. Странное занятие, думал я, ведь удовольствия в нем мало. Это какое-то преодоление себя, да это же просто экстрим, совсем не похожий на вальяжную медленность скуба-дайверов. Что я видел в воде? Кораллы? Рыб? Ведь ничего этого не было, но... удивительно, я вдруг понял, в чем разница: вектор внимания! Да, мое внимание было направлено в основном вовнутрь, - вот почему я ничего не видел!
